«Ты клуша безмозглая, квартиру мужа профукала!» — голосила свекровь в телефонную трубку, а я смотрела на новые замки и улыбалась. Через неделю её визитов с пирожками и слезами я поняла: она охотится за камерой, спрятанной в моей спальне.
Всё началось три года назад, когда я вышла замуж за Пашу. Мне было 27, я работала бухгалтером в маленькой фирме и верила, что мы построим уютное гнездо. Свекровь, Лидия Петровна, тогда сказала: «Квартиру я записала на сына, ты тут временная гостья». Я отдала 150 000 рублей на ремонт, купила новую плиту за 45 000 и стиральную машину за 38 000. Но ключи от квартиры остались у неё — «на всякий случай».
В прошлом месяце Паша ушёл к другой. Сказал: «Ты слишком скучная, вечно с тетрадями сидишь». Я осталась одна в двушке на улице Ленина, с разбитым сердцем и долгами за коммуналку — 12 000 рублей. Лидия Петровна начала звонить каждый день: «Когда освободишь жилплощадь?» А я вспомнила, как случайно заметила в её сумке маленькую камеру, похожую на пуговицу, когда она «помогала» мне разбирать шкаф.
Тогда я решила действовать. Вызвала мастера из ЖЭКа, заплатила 2 500 рублей за замену замков. Старые, ржавые, с царапинами от ключей Лидии Петровны, полетели в мусорку. Я поставила бронированные — с секретом, который не взломать даже отмычкой. Соседка тётя Зина, вечно торчащая у подъезда с авоськой, заметила: «Ой, девка, не к добру это».
Свекровь прибежала на следующий день. Стучала кулаком в дверь, кричала: «Открой, тварь неблагодарная! Я тебя приютила!» Я смотрела в глазок — её лицо, перекошенное злобой, и клетчатая сумка, из которой торчали пирожки. Она орала: «У тебя нет прав! Квартира сына!» Но я знала: по закону я имею право жить здесь, пока не разведены официально, и даже менять замки — моё право, ведь я собственник временного проживания.
Неделя превратилась в театр абсурда. Лидия Петровна приносила то котлеты в фольге, то лекарства от давления — «для невестки больной». Плакала в подъезде, жаловалась соседям: «Она у меня последние зубы вырвала!» А я молчала. Но однажды, в пятницу, она не выдержала. Позвонила в дверь и прошептала: «Дочка, открой, я забыла у тебя свои очки». Я ответила: «Очки? Или камеру?»
Тишина. Потом — шипение: «Какая камера, дура? Ты что, шпионов ищешь?» Я включила диктофон на телефоне и сказала: «Лидия Петровна, я знаю про камеру в моей спальне. Вы следили за мной, чтобы доказать сыну, что я гуляю. Но я никуда не хожу — только на работу и в магазин за хлебом».
Она замолчала на минуту. А потом я услышала шаги — она уходила. Через час приехал Паша. Стучал ногой, матерился: «Отдай камеру, шалава! Это моя квартира!» Я крикнула через дверь: «Ты подал на развод? Нет. А пока — я здесь хозяйка. И камера — вещдок для суда. Хочешь — объясню судье, как ты и мамаша нарушаете мои права».
Он уехал, хлопнув дверью подъезда. А на следующее утро я нашла под ковриком записку: «Прости. Мать психопатка. Забери камеру и съезжай по-хорошему». Я сожгла записку в пепельнице. Камера — маленькая, чёрная, с красным огоньком — лежала в коробке из-под обуви. Я отнесла её в полицию. Написала заявление о нарушении неприкосновенности частной жизни. Статья 137 УК РФ — до двух лет лишения свободы.
Сейчас я сижу на кухне, пью чай с мятой. За окном — серый дождь, но мне тепло. Лидия Петровна больше не звонит. Паша прислал СМС: «Забирай вещи, я продаю квартиру».
Я собрала чемодан. В нём — мои тетради, паспорт и ключи от новых замков. Я ухожу с высоко поднятой головой. Потому что справедливость — это когда ты не боишься сказать «нет» даже тем, кто считает тебя балластом.